kasimoff (kasimoff) wrote,
kasimoff
kasimoff

О двух романах Марка Шатуновского

31.79 КБ
Что-то я всё о музыке и о музыке пишу. Решил написать немного о литературе, точнее о двух романах Марка Шатуновского, которые мне довелось не так давно прочесть.
Я, конечно, не в коем разе не претендую на то, что я что-то смыслю в литературе, хотя и закончил филфак, - так, скорее, интересуюсь. К тому же, студент я был так себе. Пары прогуливал, сессии сдавал с «хвостами». Предпочитал больше тусоваться. Пробелы в моём образовании огромны. Поэтому выскажу лишь впечатление о прочитанном.
А романы эти очень сильные, но тщетно я пытаюсь найти поддержу у своих знакомых, пересылая им романы по почте. Думаю, проблема в том, что немногие могут читать столь объёмные произведения, сидя за экраном монитора. Но за неимением бумажного варианта я предлагал лишь в электронном виде. Сам ведь я не обломался, потому как чтение ухватило меня. Нельзя сказать, что это захватывающие чтение - оно скорее вдумчивое, но повествование построено таким образом, что держит в напряжении и заставляет заглядывать в финальные страницы.
Первый роман называется «НЕВЫЧИСЛЯЕМОСТЬ ЛЮБВИ» (хотя, по-моему, он имеет ещё одно название). Первое за что цепляется глаз в описании вроде бы простых бытовых вещей, это стиль или язык – метафоричный, извивающийся, очень тонкий, подмечающий такие детали, что описываемая реальность сразу же встаёт перед глазами. Ты её начинаешь представлять (видеть) точно так же, как квартиру хорошего приятеля, в которой был не так давно.
Когда я рассказал тогда ещё о первом прочитанном романе своему другу, который занимается кино, - пишет разные сценарии, сам снимает - то он сразу же спросил меня, подойдёт ли этот материал для кино (для сценария), то есть КИНЕМАТОГРАФИЧЕН ли роман? Я подумал буквально несколько секунд, передо мной сразу встала картинка прочитанной книги, и картинка двигалась. Я ответил тогда, что роман, пожалуй, кинематографичен. Но снять его так, чтобы передать атмосферу романа или как раз те описываемые детали и подробности человеческого бытия будет довольно сложно. Потому как в кино действует совсем другая сила, нежели язык.
Конечно, тексты в некоторых фильмах Годара или Алена Рене имеют магическую силу, и не менее важны, но они всё равно так или иначе дополняют видеоряд, сливаются с ним, синтезируются. Совсем другое дело, когда мы имеем дело непосредственно с текстом, лишённым какого бы то ни было дополнения или связи.
Текст обоих романов Шатуновского очень стилен, то есть он имеет свой неповторимый язык. Это написано мастерски, что называется. Помню, мы в детстве во дворе так говорили, когда кто-то очень изящно и красиво забивал гол в футбол – он забил мастерски!
Язык романов Марка лёгкий или, точнее сказать, ясный, но не доступный (непростой), хотя сквозь него и не надо продираться, искать логические опоры в синтаксических нагромождениях.
Он метафоричен, насыщен образами, иногда очень необычными. И мне кажется, объяснить это может тот факт, что Марк изначально поэт, соответственно, мышление, пусть даже в прозаическом произведении, имеет поэтическую основу.
В истории русской литературы, безусловно, есть совершенно полярные примеры написания поэтами прозаического текста. Например, Мандельштам. В его прозу непросто въехать. Местами она вообще непонятна, то есть, её надо расшифровывать. А есть пример прозы Пушкина – ясной и простой. Марк Шатуновский занял свою прозаическую позицию где-то посередине между этими двумя видами прозы. В его романах есть герои, действие, чёткая композиция, но меж тем написаны они, повторюсь, тонким насыщенным языком.
Конец рабочей недели. Елены Владимировны всевозможных возрастов и вариаций расползались из контор по домам. Они преобладали в реке людей, разбивающейся боковыми улицами на рукава, образующей заводи в магазинах и на автобусно-троллейбусных остановках.
Эта река несла и меня, но как инородный предмет, брошенный в стремнину. Я шла отдельно от остальных. Я двигалась с меньшей скоростью, не так целеустремленно. Я задерживала свой взгляд на встречных лицах. Я вглядывалась в отражения просторных стекол витрин - в них я проплывала обитательницей огромного аквариума среди скопления других его обитателей - мне хотелось увидеть себя со стороны, чужими глазами.

Вообще тема воды проходит сквозь весь первый роман. Вода как вечно изменяющаяся, очищающаяся стихия, неподконтрольное и непрогнозируемое.
Воде противостоит физиология. Весь роман буквально пропитан, насыщен физиологичными картинами из жизни героев. Физиология настолько рельефно прописана, что, кажется, ещё чуть-чуть - и ты непременно почувствуешь тот запах, который в данный момент описывается в романе. Возможно, кого-то оттолкнёт столь нарочитая, неприглядная сторона человеческого существования, описываемая с такой любовью и притяжением, но нельзя усомниться, что написано это настолько круто, что не кажется вульгарным или пошлым. Наоборот, физиология предстаёт здесь, скорее, в метафизическом плане. С помощью неё осмысляются какие-то важные вещи.
И не далее, как позавчера, то есть за два дня до нынешней Пасхи, у Марка Алексеевича, пробудившегося ни свет ни заря из-за тягостного тут же безвозвратно забытого сна с подтекшей из уголка губ от пережитого во сне волнения и присохшей к бороде струйкой слюны, лежащего под аккомпанемент неряшливых одиночных шумов раннего транспорта и скандального карканья спаривающихся бульварных ворон на своей постели рядом с приговоренной к нему жизнью и еще не смирившейся с этим приговором томящейся молодой женой, бывшей в это время далеко-далеко отсюда в своих искрящихся праздниками и фейерверками красочных субтропических сновидениях, соприкасавшейся с ним под одним общим укрывавшим их одеялом некоторыми вступающими оголенными частями безвольного во сне тела, в комнате с прокисшим от их смешавшегося ночного дыхания воздухом, в вялом едва занимавшемся загустевшем спросонья сознании Марка Алексеевича, как вошедшая в плотные слои атмосферы комета, а, может быть, точнее, как в момент перегорания тусклая коридорная лампочка, вспыхнуло нечто, что по его умственным способностям можно было бы считать озарением, до наглядной кинематографической отчетливости высветившем ему со всей полнотой и неоспоримостью последней истины причину его подсознательной гнетущей зацикленности на тотально присутствующей во всем человеческом существовании физиологии, в которую непрерывно погружена всякая живая тварь и среди сгустков которой берет начало, а затем вьется в ее слизисто-хлюпающих берегах петляющим неуверенным струением то единственное не физиологичное и не материальное, в существовании чего он был абсолютно уверен, а именно - это самое вялое едва занимавшееся загустевшее спросонья его собственное сознание.
Представляется мне также интересным композиционное строение романа.
Приём, используемый Марком, кстати, часто встречается в кинематографе. Им пользовались Тарантино, Иоселиани и много кто ещё менее заметный.
Когда разрозненные события, происходящие с разными героями, и сами герои, существующие и действующие изначально отдельно друг от друга, начинают сплетаться, и, как нити, тянутся в одну кульминационную точку. В итоге герои и само действие приходят к единству места и времени.
Иногда мы можем наблюдать героя или событие с разных ракурсов – глазами героя, затем через какое-то время глазами героини, и вновь возвращаемся к взгляду героя.
Затем в романе присутствует мощнейший флэшбэк (взгляд в прошлое), или, как он более верно назван в романе, «Параллельное прошлое». Главной героине в процессе романа снится событийный сон, сон-судьба, где она видит разворачивающуюся жизнь нескольких людей, и один из этих людей есть в настоящей реальности, и невидимыми нитями связан непосредственно с героиней, которой снится сон. И, что наиболее важно, тот мистический, или, я бы сказал, фатальный элемент не акцентируется и упрятан в глубь повествования, что кажется естественным и представляет собой скорее метареальность. Кульминационный момент в романе наступает не только тогда, когда встречаются в одной точке герои (хотя героиня присутствует там только виде вещей и желанной комнаты, а сама находится в нескольких метрах), но и когда в том же месте появляется это «параллельное прошлое», а точнее, герой из него, призрак, сновидение героини. И получается, что реальность наслаивается на реальность, создавая при этом некую модель будущего. Игра с прошлым настолько виртуозна, что между этими двумя реальностями (прошлым и настоящим) не остаётся никакого зазора.
Композиция второго романа - «Гипсовая книга» - не менее интересна. Роман начинается как дневник некого писателя (можно даже предположить, что это сам Марк Алексеевич Шатуновский – один из героев первого романа): ), пишущего книгу под названием «Цивилизация мёртвых». Дневник продолжается ровно месяц – примерно четверть романа, и затем повествование схлопывается до одного дня.
С самого начала «Цивилизации мертвых» не хватало жизни. И я стал день за днем записывать жизнь. И теперь мне понятно условие, при котором язык «Цивилизации мертвых» меня устроит. Если я вставлю его сюда, и он впишется без особых проблем. Начиная с первого предложения. Вместе со всеми интеллектуальными нагромождениями, которые в наше время необходимо разжевывать.
Потом, там есть ещё один очень интересный момент, когда герой начинает читать книгу в книжном магазине, и затем оказывается, что он читал свою собственную книгу. Большой фрагмент этой книги передан в романе. Он представляет собой мощнейший скачок в детство, своего рода упомянутый выше флэшбэк. И здесь мы вновь сталкиваемся с наслоением реальностей. Книга в книге, причём одного и того же автора. Разделение здесь лишь условность. Причём этот отрывок из романа про детство – «книга в книге» - предвосхищен чуть раньше ещё одним «чужим» фрагментом, что тоже, является своего рода книгой в книге. Когда герой (писатель), ведущий дневник, знакомится с парнишкой-пекарем с Усачёвского рынка, и тот ему даёт почитать свои тетради, и писатель их частично в своём тексте воспроизводит, в доказательство своим мыслям по поводу этих самых тетрадей. Более того, ближе к концу романа мы знакомимся, правда, в кратком изложении, с книгой, которую пишет герой (писатель), то есть, с «Цивилизацией мёртвых». Её сам герой пересказывает в троллейбусе загадочной блондинке, в которой подозревает ожившую скульптуру сбежавшую из Парка пионеров, а сама скульптура фигурирует в книге, читаемой автором в книжном магазине. В итоге загадка блондинки проясняется и всё заканчивается распитием текилы в легендарной пирожковой напротив Архитектурного института.
Я был под большим впечатлением от прочитанных романов Марка. И как-то, гуляя неподалеку от Кузнецкого Моста, набрёл на описываемую в романе пирожковую, точнее, на то место, где она располагалась. Увы, за то недолгое время, что прошло от написания «Гипсовой книги» до моего прочтения её, пирожковой и след простыл. На её месте лежала огромная куча строительного мусора, валялись пыльные и почерневшие от времени балки, бродили смурные рабочие и возвышался кран. Я был сперва как-то ошарашен этой картиной. Походил вокруг да около, подумал, может, ошибся, и снесли вовсе не пирожковую. Почему-то непременно хотелось увидеть её и даже заглянуть внутрь. Но, дойдя до Рождественского бульвара, я потерял всякую надежду найти пирожковую. Тогда я решил позвонить Марку и рассказать ему, что я, находясь под впечатлением от его романа, решил найти пирожковую, видимо, чтобы ещё раз запечатлеть те мысли и ощущения, которые накатили на меня по поводу прочтения книги, но пирожковую снесли. Такой, наверное, глупый порыв. Ведь Марк вполне мог придумать эту пирожковую, ведь это литература, а я поверил, - подумалось мне. И, к счастью, Марк трубку не снял, а позже написал смс, что он в Стамбуле и вернётся на днях.
Tags: литератера, метареализм, шатуновский
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 14 comments